Как русские колокола попали в Лоуэлл Хаус
(часть 1)
Почти три четверти века семнадцать колоколов из Московского Данилова Монастыря висят на башне Лоуэлл Хауза в Гарварде. История колоколов и того, как они добирались до Гарварда – это рассказ, который тянется через три континента, четыре национальных столицы и многочисленные находки документов.
Поиски следов были трудными, потому что обрывки информации, не имеющие родословной, распространяются как факты просто из-за повторения. На сцене промышленник Чарльз Ричард Крейн, , археолог и историк Томас Виттемор, и педагог A. Лоренс Лоуэлл, потомок древнего бостонского аристократического семейства, благословенного решительностью, перерастающей время от времени в упорство, и интеллектом, а также силой характера, необходимой для руководства Гарвардским Университетом.
Только в легенде жизни трех таких различных мужчин пересекаются. Тогда бы эта история продолжала говорить о том, что они имели общую причину повесить колокола из русского монастыря на башне Лоуэлл Хауза. В реальной жизни каждый был деятельным профессионалом, и эпизод с колоколами был просто коротким событием, едва заметным. Но колокола заметны в истории Лоуэлл Хауза. Они помогают формировать образ и даже характер Лоуэлл Хауза, и, соответственно, поиски их происхождения представляются оправданными.
До настоящего времени мы имели только случайную хронику событий, которая сообщает, что Чарльз Крейн купил колокола Данилова Монастыря в Москве, использовал в этой сделке в качестве своего агента Томаса Виттемора, а затем отдал колокола Гарварду. Этот рассказ, хотя и верный, не в состоянии в своей простоте признать значительно более сложную историю и уклоняется от ключевого вопроса о том, как это все происходило.
Более полная история, вероятно, начинается в 1916 г. в Бостоне, где собирали средства для помощи доведенным до отчаяния беженцам, жертвам русской армии, отступающей на восток через Галицию, а заканчивается она пятнадцатью годами позже на улице Holyoke в Кембридже, где строился шедевр архитектора Чарльза Оллертона Кулиджа. Рассматривая деятельность Крейна и Виттемора мы надеялись узнать причину, по которой эти люди разыскивали колокола, а в поисках архивов мы хотели узнать, почему колокола прибыли в Гарвард.
Чарльз Крейн, промышленник, гуманитарий и дипломат, был в начале века в Соединенных Штатах уважаемой политической фигурой. К 1904 г. он был известен как много путешествующий и хорошо осведомленный специалист по ближневосточным и русским вопросам. Президент Тафт надеялся назначить его своим посланником в Китай (1909 г.), но Председатель Сенатского Комитета по Внешним Сношениям не согласился. Уже в 1900 г. Крейн был вовлечен в городскую и национальную политику. В 1912 г. он был активнейшим сторонником президентской кампании Вильсона.
В начале свого второго срока (2 апреля 1917 г.) Вильсон порвал отношения с Германией, но еще не объявил войну и надеялся, что русское Временное Правительство под началом Керенского поддержит Восточный фронт и даст время Соединенным Штатам вооружиться. С этой целью в мае того года он сформировал Специальную Дипломатическую Миссию в Россию, возглавляемую Элиху Рутом и попросил Крейна, который был уже в Петрограде (Санкт-Петербурге), сотрудничать в Комитете. К августу было ясно, что миссия была бесполезной, и, соответственно, Комитет был распущен.
В Версале Крейн был на стороне Президента Вильсона, а после Мирной Конференции Крейн служил в «Межсоюзнической Комиссии по Турции». Этот комитет был обвинен в решении судьбы Палестины. В начале 1920 г. Вильсон назначил Крейна американским посланником в Китае. Когда в следующем году выбрали Гардинга, Крейн оставил свой пост и в 1921 г. он начал свое путешествие домой из Пекина через Азию по направлению к Парижу. В этом путешествии в двух железных вагонах, которые он купил и оборудовал, его сопровождали его сын Джон и Дональд М. Броди, который позже стал главой его конторы в Нью-Йорке.
Их маршрут проходил поперек Маньчжурии через Харбин, где он случайно встретился со своим другом Томасом Виттемором, который помогал населению русских эмигрантов. Из Харбина Крейн направился в Москву. В своем путевом дневнике Крейн описал таинственные и неотразимые звуки русских колоколов, которые он слышал, когда попал в русский город Ростов. Эта память осталась с ним на всю жизнь. Крейн посещал Россию много раз, впервые — когда ему было только 19 лет, и он имел глубокую любовь к русской культуре, русским колоколам и русской Православной Церкви. Он поддерживал дружбу в России даже после падения Царского правительства и, когда только была возможность, тайно посылал помощь друзьям, часто при посредстве Томаса Виттемора.
Томас Виттемор, окончивший Колледж Тафтса в 1894 г. и Гарвардскую аспирантуру в 1898 г., был странствующим археологом и исследователем Византийского искусства. Друг его написал: Виттемор никогда не находится на месте; он был, он будет, он прибывает откуда-то и направляется куда-то, но никогда не будет здесь. Будучи профессором истории в Университете Тафтса, он также преподавал в Колумбийском Университете и в Нью-Йоркском Университете. По некоторым сообщениям, он был человеком независимых, хотя и скромных средств и, конечно, членом того братства авантюрных археологов, которые заполнили первую четверть 20-ого столетия. Он, казалось, получал доступ всюду, куда бы он только ни перемещался, и привлекал дружбу богатых людей, а также государственных деятелей, художников и писателей. С другой стороны, его репутация как ученого была посредственной; эту оценку его поклонники считают в значительной мере отражением его тенденции к отшельничеству, а на менее дружественно настроенных людей он производил впечатление человека суетливого и даже поверхностного в работе. В течение первых недель Первой мировой войны он оказался во Франции, очевидно, вблизи передних линий смог оказать помощь французским семьям, выброшенным войной на берег. Сообщается, что во французских портовых городах Кале и Булони он натолкнулся на раненных солдат, ждущих транспортировки через Канал. Они мерзли и голодали, и Виттемор сумел принести им «чай и бисквиты». В 1915 г. он был в Галиции, области Восточной Европы с неопределенными границами, охватывающей части Польши, а также Украины, Венгрии и Австрии. Сражения иссушили сельскую местность, а отступающая русская армия под командованием Великого Князя Николая Николаевича сжигала мосты, оставляя местное население без пищи и крова.
Виттемор был там, надеясь облегчить страдания людей. Он телеграфировал в Америку о займе, и в 1916 г. вернулся в Америку и ходатайствовал о предоставлении средств в цикле лекций, в которых он говорил об отчаянно тяжелом положении беженцев в Галиции.
Добившись успеха в получении ресурсов, он направился назад в Европу через Россию. Хотя союзники наложили эмбарго на все товары, предназначенные для России, Виттемор смог проехать через Японию, а затем через Сибирь. С собой он имел 60 ящиков с провиантом и тысячи долларов. Он прибыл в Петроград за два дня до того, как 14 марта 1917 вспыхнула русская революция, и засвидетельствовал резню этих первых дней. 17 марта он написал Крейну, приведя детали того, что он видел.
Осенью 1921 г. он был в Харбине, тогда в город входили испуганные русские белоэмигранты, которые, опасаясь за свои жизни, бежали из советской России. Лишенные одежды, денег и продовольствия, они собирались в Харбине, надеясь достичь безопасной гавани. Как записано в мемуарах Крейна, Виттемор был там и нашел способ помочь им. Он реквизировал железнодорожный вагон и заполнил его молоком и шоколадом, которые затем он раздавал голодным детям. В 1921 г. с поддержкой Крейна, Виттемор основал Комитет по Образованию русской Молодежи в Изгнании в Европе, это была программа помощи русским белоэмигрантам. Комитет просуществовал до 1930 г. В том году (1930 г.) он основал Византийский Институт с офисами в Бостоне, Стамбуле и Париже с фондами от Крейна, а также от тщательно выбранной группы богатых американцев. Среди этой группы был Сет Гано, (Гарвард 08), бизнесмен, обосновавшийся в Бостоне, который управлял делами Виттемора в течение его многих поездок за границу. В 1930 г. Гано взял на себя роль посредника между Виттемором и Гарвардом в течение процесса доставки колоколов, и он должен был, наряду с Борисом Ермоловым, быть русским экспатриантом, распорядителем имущества Виттемора. Ермолов впоследствии стал библиотекарем Византийского Института в Париже.
В промежутках между многочисленными делами милосердия, Виттемор участвовал в археологических раскопках в Египте, на Балканах и на Ближнем Востоке. 1931 год засвидетельствовал его коронное достижение. Он получил разрешение от Мустафы Кемаля Ататюрка, турецкого диктатора, закрыть Большую Церковь, (Святую Софию) и Монастырь Chora в Константинополе, и ему позволили работать в них. Там он очистил и укрепил мозаики, созданные в VI веке, когда Юстиниан строил большую церковь. Они были тусклыми и покрытыми штукатуркой и известью. Друг Гарварда, он пожертвовал свое бесценное собрание Византийских монет и медалей к Музею Fogg, за этот дар он получил признание Гарварда, сделавшего его нештатным хранителем коллекции.
Профессионально Виттемор был специалистом по искусству Византии, но эмоционально он был предан русской культуре, Православной Церкви и русской интеллигенции, захлопнутой в ловушку в советском государстве. С первой встречи с Крейном до смерти Крейна в 1939 г., Виттемор явно наслаждался романтичным характером тайной помощи, которую эти два человека оказывали русским. Крейн имел деньги, а Виттемор – отвагу и решительность.
Из доступных документов трудно понять, когда Крейн и Виттемор встретились впервые. Конечно, это произошло до марта 1917 г., когда Виттемор в Петрограде написал довольно формальное письмо Крейну, описывая события, свидетелем которых он был в начале русской революции. Он обращался к Крейну «г. Крейн», тогда как в более поздних письмах его обращение менее официально, он использует выражения симпатии. Наиболее вероятно, что они встретились в Бостоне в 1916 г., когда Виттемор вернулся в Америку, чтобы сделать заем для беженцев из Галиции.
