История колоколов Лоуэлл Хаус

Мейсон Хэммонд

Копия из ИКС, взятая из библиотеки Гарвардского Университета, датированная Май 9, 1936г., с небольшими редакторскими исправлениями, сделанными Л., Кампус’99, Февраль 27, 1998г.

Когда осенью 1930г. Ричард Т. Крейн предложил Гарварду комплект колоколов, купленный им у Советского правительства, президент Лоуэлл был в восторге от появившейся возможности придать зданию в большей степени первоначальный английский колорит, создать особую атмосферу, благодаря установлению колоколов, могущих издавать разнообразные мелодические звоны. Башня Лоуэлл Хаус изначально была спроектирована так, чтобы иметь массивное основание, на четырех сторонах которого размещались часы. Эта башня была переделана: были встроены арки для колоколов и ее стальные конструкции были укреплены, чтобы можно было выдержать дополнительный вес.

Подобные архитектурные изменения в некотором смысле исказили массивность башни, так что белое кубическое основание стало казаться слишком легким, чтобы нести остроконечный шпиль, возвышающийся над ней. В структурном отношении башня могла выдержать по меньшей мере 120 т. — по сравнению с тем, что колокола весили 26 т. — и их установка не внушала никаких опасений.

Купить колокола м.Крейна убедил м.Томас Уайттмор, романтик, который принимал активное участие в оказании помощи России в период войны I9I4-I8 гг., до этого проводил научные исследования в Петрограде, а в настоящее время восстанавливает мозаичные покрытия храма Св.Софии в Константинополе. Его энтузиазм в отношении российских древностей побудил его спасти от антирелигиозного рвения и плавильного котла Советов по меньшей мере один из характерных российских «звонов» т.е. подбора колоколов. Именно он вел переговоры от имени Крейна покупке „звонов“, находящихся в Даниловском монастыре в Москве. Интерес Крейна к событиям в России происходил от того, что его отец служил в России в качестве государственного министра.

Ко времени прибытия колоколов появились слухи, что три из них были расколоты во время спуска с монастырской колокольни, — обычно в России это особое здание, отдельно стояще от церкви, — и что Советское правительство заменило их негодными подделками, но м.Уайттмор уверил меня, что комплект колоколов достиг Кэмбриджа именно в том виде, как это было первоначально запланировано и согласовано.

Совершенно очевидно, что российское колоколоведение (кампанология) — это сочетание как случайных, так и традиционных компонентов. Колокольное дело базировалось не на западной, а на восточной модели: и представляло собой сочетание Византийского стиля и искусства России в период татарского владычества. Редко весь комплект колоколов отливался вместе. В данном случае три самых крупных колокола были отлиты первыми, а остальные — на основе базового тона, заданного большим колоколом. Это, соответственно, зафиксировано датировке. Старший колокол, находящийся в настоящее время в Школе Бизнеса, изготовлен около 1790г., а остальные — около 1890г.

Мастерство отливки трех самых крупных колоколов довольно строгое, в Викторианском стиле, включает в себя религиозные картины и надписи на церковно-славянском языке по кромке колокола. Наибольший интерес, однако, представляют имперские медали, расположенные по краям. Металл, из которого отлиты колокола, не потускнел от времени и согласно мнению звонаря Андронова, состоит из сплава высококачественного серебра и бронзы. Из оставшихся колоколов наиболее красивый подвешен в здании Школы Бизнеса, на нем отлиты херувимские головки с развивающимися крыльям вокруг плеч.

Не только мастерство изготовления колоколов, но и искусство ко¬локольного звона не имеет фиксированной науки. Это искусство передавалось от поколения к поколению в семьях, — часто крестьянских, члены которых становились звонарями чаще по традиции, а не по тому, что обладали какой-то реальной музыкальной квалификацией. Естественно, что каждый „звон“ отличался от других как по числу колоколов так и по тону, а представлял собой особый уникальный случай.

Вместе с колоколами Советы послал своего наилучшего эксперта по колокольному звону с тем, чтобы он наблюдал за установкой коло¬колов и вызванивал на них мелодии. Как говорили, его отец — профессор в области колоколоведения, а мать — из семьи звонаря. Он полу¬чил инженерное образование в Германии и имел прогрессивные идеи в колокольной деле. Он хотел развить это искусство до науки и с этой целью установить в Гарварде комплект из 34-х колоколов, ранжированных по его собственному проекту. У него были далекоидущие планы. Он предполагал вызванивать 132 „симфонии“, уже составленные в Москве и придумал еще одну мелодию специально для церемонии представления привезенного „звона“.

М.Уайттмор заявлял, что Сараджев имел такой точный музыкальный слух, что мог определить по слуху звон каждого из 4000 колоколов в Москве. Но несмотря на свою техническую квалификацию он был плохим приобретением для Гарварда, noтому что имел рассеянный характер, говорил только по-русски и лишь немного по-немецки и французски, а лицо его было серьезно повреждено во время войны. Эта травма или наследственность явилась причиной эпилепсических припадков. Все это вместе привело к тому, что он не был человеком, внушающим доверие и уважение.

В ноябре 1930г. м.Уайттмор сообщил президенту Лоуэлла, что колокола прибыли в Нью-Йорк, и что он проинспектировал их, и что все они в порядке. Несколько дней спустя они пришли в Бостон. С некоторыми трудностями и после больших усилий -т.к. они оказались слишком тяжелыми для подъемного крана, обслуживающего поезд — они были по-гружены на грузовик и буксирную платформу и перевезены в Кембридж.

Самые маленькие были помещены в комнате при входе в Лоуэлл Хаус, а самый крупный — в сарае, оставшемся после строительства здания на углу Мельничной улицы и Плимут-стрит. Я хорошо помню сейчас, как их разгружали около 9 часов вечера. Один из средних колоколов легко соскользнул с платформы и разбил ногу рабочего. Все присутствующие были очень взволнованы этим несчастным случаем, даже больше, чем сам пострадавший, который после большой суеты был отправлен на полицейской машине в больницу.

Несколько дней спустя в офис секретаря президента Лоуэлла прибыла странная персона, претендовавшая на то, что является звонарем. Мисс Дваер, не владея никаким иностранным языком для беседы с ним, поспешно вызвала проф.Блейка из библиотеки. Они спросили Сараджева, где его багаж. Он ответил: «Где колокола?» Он, очевидно, прибыл из России просто в одежде, которая была на нем.

Более того, он был предупрежден Советским правительством не иметь никаких дел с белоэмигрантами из России, и он имел такое чувство, что его семья оставалась в ка¬честве заложников и содержание ее в большей или меньшей мере зависело от его хорошего поведения. Он, однако, не высказал никаких возражений, когда президент Лоуэлл поместил его в одной комнате с лингвистом из среды белоэмигрантов, который читал лекции в Юридической Школе и оказывал ему помощь в передвижении из Кембриджа в Лоуэлл Хаус, что было важно при его рассеянной ментальности.

Когда Сараджев впервые увидел колокола, он сказал: «Вы имеете один колокол, который не принадлежит к комплекту, и вы должны иметь 17 других». Это показалось странным для президента Лоуэлла, который, естественно, стал искать м.Уайттмора. Тот, к несчастью, уехал в Аддис Абебу посмотреть на коронацию Хайла Селасси. В посланной им в ответ телеграмме говорилось, что колокола именно такие, какие должны быть.

Как оказалось, Сарадажев предполагал, что ко времени его прибытия должен быть куплен весь набор колоколов. А м.Уайттмор после возвращения сказал, что договор о покупке оставшихся колоколов фактически гарантирован, однако они так никогда и не были куплены. Тот колокол, о котором Сараджев думал, что он не принадлежал к комплекту, был четвертый, который действительно был подвешен вместе с остальными, но который был так близок по тону с третьим, что рассматривался как тождественный с ним в комплекте всех колоколов.

Во всяком случае Сараджев счастливо успокоился и принялся за работу по установке основания для подвешивания колоколов и за их настройку так, чтобы их звучание приближалось к тесной гармонии. Он сделал невыносимой жизнь постоянных жителей тем, что непрестанно звонил в колокола с целью их настройки. Он настраивал их, делая запилы по краям, которые до сих пор видны.

Однажды президент Лоуэлл и доктор Дэвидсон нашли его за этой работой и подумали, что он портит колокола, и поэтому приказали ему остановиться, что его весьма огорчило. Рассказывали много историй о его поведении. Это было уже слишком для президента Лоуэлла, и с помощью своих коллег он убедил Сараджева в том, что ему лучше вернуться домой, к своей семье. Он уехал, и, как я потом слышал, умер в санатории. Существовало два мнения в отношении него.

Некоторые, как президент Лоуэлл, считали его больным, а другие, как м.Уайттмор, — эксцентричным, но здоровым. М.Мирик, который работал с Сараджевым, говорил, что насколько он мог наблюдать, Сараджев знал свое дело, имел практический инженерный навык по установке колоколов и был человеком компетентным. Русский переводчик, выпускник университета, который был прикреплен к Сараджеву, нежно любил его.

М.Мирик был управляющим строительством Лоуэлл Хаус и надзирателем за подрядчиками. Когда строительство было завершено, он оказался без работы и взял независимый контракт на подрядные работы по установке колоколов. Если бы крупнейший колокол не весил 13 тонн, задача была бы простой, поскольку колокола могли бы быть подняты с помощью крана для подъема тяжестей. Но он боялся, что вес самого крупного колокола, движущегося не по центру, в процессе подвешивания мог бы покоробить каркас башни. Поэтому пришлось возвести строительные леса вокруг башни, посредством которых колокола могли бы быть подняты вверх.

К Рождеству М.Мирик завершил приготовления. Лебедка с разветвленной системой блоков находилась на вершине башни, поэтому колокола можно было плавно поднимать по подкрановому пути. В качестве эксперимента он временно поднял четвертый колокол, так что я и Маргарет Кулидж могли звонить в колокол в канун нового 1931-го года. Это и был первый случай, когда официально звонили в колокол.

Таким образом, вскоре после отъезда Сараджева все дела, связанные с колоколами перешли к Мирику, который стал руководить их установкой и использованием. Сараждев настаивал на том, чтобы колокола были подвешены в традиционно-русской манере без электрического контроля, с помощью которого можно было выбивать на них мелодию, находясь в теплой комнате, расположенной внизу. Нет, звонарь должен стоять наверху в любую погоду рядом с колоколами и иметь с ними прямой контакт посредством цепей, веревок.

После того, как колокола были подвешены, были приглашены разнообразные эксперты. Первым прибыл английский эксперт крупнейшего предприятия -„Тейлорс“, которое произвело новый колокол для Гарвард Холла, находящийся сейчас в часовне. Прежний Гарвардский 1 колокол, замененный новым в 1923г., находится сейчас в Школе Бизнеса вместе с четвертым русским колоколов. Эксперт настаивал на том, что caмые крупные колокола должны быть подвешены в низшей части башни, а колокола меньшего размера подняты наверх.

Затем одной холодной зимней ночью при свете единственной элект¬рической лампочки в темном помещении башни, обтянутом парусиной и похожем на пещеру, была проведена конференция, на которой присутствовали президент Лоуэлл, м.Паркхерст — управляющий, м.Мирик, м.Горокин — учитель пения и русский по имени Андронов, прибывший в Нью-Йорка. Было очень жутко находиться при обсуждении вопросов в помещении, где с потолка над головами свисали всей своей огромной массой колокола.

Андронов, певец из Нью-Йорка, заявил, что звонил в колокола в России около 30 лет назад. Он был высокий, худощавый, смертельно бледный мужчина, носящий очки в роговой оправе, такой же странный, как и Сараждев, но говорящий на ломанном английском языке. В конце концов было решено подвесить колокола согласно плану Сараджева. Однако президент Лоуэлл настоял, чтобы 3 больших колокола были подвешены ближе друг к другу.

Их подняли на второй этаж и поместили немного выше крупнейшего колокола и выше арочных брусов, но это создало возможность исчезновения звука. Андронов был нанят, чтобы звонить на них, когда они будут окон¬чательно установлены. Сараджев получил еще одно оправдание, когда все эксперты признали, что четвертый колокол не должен входить в комплект других. Школа Бизнеса предложила оплатить стоимость его демонтажа, перевозки и новой установки, если этот колокол будет передан ей. Было заплачено 4 тыс.дол. и четвертый колокол был подвешен в башне Школы, где он cейчас и находится и с помощью электрического управления используется для обозначения перемены.

М.Мирик подвесил три остальные колокола на тяжелых дубовых балках с помощью железных ремней. Говорили, что когда самый крупный колокол зазвонил, перекрытия серьезно накренились, так, что их пришлось укрепить. Колокола были подняты с железнодорожных рельсов на свое местоположение и прикреплены с помощью лебедки.

М.Мирик уверял, что они подведены с полной безопасностью на целый век и далее более того. Он поместил небольшие колокола там, где Сараджев планировал — в арках. К весне он выполнил свою задачу, отремонтировал разбитые перегородки, снял строительные леса и послал счет на 17 тыс. дол. М.Пакхерст переслал его с некоторым трепетом м. Крейну, который согласился заплатить за установку колоколов эту сумму без всяких возражений.

Никогда не было известно, сколько стоила покупка колоколов, хотя я думаю, я слышал, что они были просто проданы по весу, как бронза и погружены на корабль для отправки в Кембридж, но это должна быть значительная сумма. М.Андронов пришел попрактиковаться для открытого концерна на Пасхальное воскресенье. Тотчас же ужасная правда сделалась очевидной.

Он не мог обеспечить мелодичный звон колоколов так, чтобы каждый музыкальный звук мог звучать независимо от других, сохраняя, однако, видимость общего тона. Все колокола звонили вместе, и в особенности большой колокол издавал такой громкий шум, что никто уже не мог ничем заниматься, кроме того, как слушать его. Одновременно ощущалась крайне неприятная вибрация в той же части зданий, которая находилась вблизи от башни.

Студенты пришли в ярость, соседи протестовали, и в конце концов Андронову было сказано покинуть башню и тот же день, что он и сде¬лал как раз перед тем, как перед ним появился полицейский. Но после двух недель практики он дал свой пасхальные концерт. Он подтвердил, как с этого времени и все концерты подтверждали, весьма глубокое разочарование.

Изначально предполагалось, что большой колокол должен быть слышен за 20 миль в русских степях, чтобы призывать благочестивых людей в храм помолиться. Но в Кембридже он не был услышан, маленькие колокола полностью заглушались тремя басами более крупных колоколов, а если этого не было, то с близкого расстояния издавали случайное и довольно бессмысленное звяканье. До конца года и на следующий год не было официального звонаря.

М. Уайттмор и другие пытались время от времени возлагать свои руки на колокола, а я имел обыкновение часто устраивать подобные представления, чтобы развлечь их после особенно большой пирушки. Но постоянно в этом случае студенты оказывали неизменное противодействие. Они выходили с кошачьими криками, будильниками, саксофонами, сковородками, шумели до такой степени, что каждый в башне уже ничего не помнил от гама.

Глава всех колледжей в Кембридже (Мастер) и другие стали проявлять обеспокоенность в отношении репутации Лоуэлл Хаус. В конце концов, Мастер запретил мне вызванивать на колоколах. Его совесть, однако, тревожила мысль, что дар м.Крейна оставался неоценённым. Поэтому он передал колокола в ведение Департамента Музыки, куда он мог передавать опровержения всяческих жалоб, которые являлись для него тяжёлым бременем. Он подписал соглашение с президентом Лоуэлла, по которому Андронов должен был приходить два воскресения в месяц за счет м.Крейна, чтобы звонить самому и обучать колокольному звону двух членов Департамента Музыки. Ими оказались я и м.Мирик. Действие соглашения продолжалось в течение зимы 1932–33 гг.

Трагедия колоколов была определённо связана с отсутствием симпатии к Сараджеву и его последующим увольнением. Если бы он остался подвешивать колокола и вызванивать на них мелодии, то каждый бы смог почувствовать, что он установлены должным образом и что производимый имя колокольный звон был правильным независимо от того, нравился он кому-то или нет.

Андронов никогда не внушал мне особого доверия. М.Уайттмор ощущал, что колокола следовало бы поместить в отдельно стоящую колокольню на другой стороне реки. Весьма сомнительно, что приверженцы западной церкви питают какой-либо интерес к колокольному звону этого типа. В опере „Борис Годунов“ герой, шествуя на коронацию, пересекает соборную площадь под аккомпанемент музыки, напоминающей звучание колоколов Лоуэлл Хаус. А в Мехико я слышал колокольный звон, выбиваемый на всех колоколах сразу, без какого-либо ритмического основания, просто для эффекта самого звука.

Но прибытие и установка колоколов со всеми происшествиями и вовлеченными людьми создала много комических ситуаций, особенно в течение первой зимы, когда все эти события создали слезную ситуацию.

Колокола придали особую атмосферу Лоуэлл Хаус, хотя бы даже тем, что вдохновили жителей придумать его членам прозвище «колокольные мальчики» (беллбойз). Если находиться в башне, когда колокол издает звуки и смотреть на звонаря, то он похож на человека, который пытается одновременно гладить свою голову и тереть живот или пытается удержать время с помощью рук и одной ноги. Большие колокола так воздействуют на уши человека, что едва ли можно думать, а меньшие по размеру колокола почти не слышны издалека.