Чарльз Р. Крейн как вдохновитель и спонсор покупки колоколов Данилова монастыря для Гарварда

Инна Симонова

Чарльз Р. Крейн

Американский политический деятель, предприниматель и филантроп Чарльз Ричард Крейн (1858–1939) происходил из одного из богатейших чикагских семейств. Его отец Ричард Теллер Крейн основал в 1855 году небольшой заводик по производству колоколов и другой меднолитейной продукции, который к концу XIX века превратился в огромную промышленную империю, производившую сантехническое оборудование, насосы, паровые двигатели, грузовые и пассажирские лифты. К началу первой мировой войны компания Крейнов оказалась вовлечена в развитие буквально каждой новой индустриальной отрасли: энергии пара, выработки электричества, железнодорожного строительства, прокладки трубопроводов, конвейеризации.

Идея приобрести русские колокола и тем самым спасти их от уничтожения зародилась у старшего из сыновей Ричарда Т. Крейна Чарльза, скорее всего, летом 1921 года. Тогда, едва сложив с себя полномочия посла США в Китае, он проехал (порой с риском для жизни) по Транссибирской железной дороге от Харбина до Петрограда и воочию увидел разрушения, причиненные революционным хаосом и гражданской войной в стране. Будучи поклонником своеобычной красоты северного церковного зодчества и колокольного звона, он специально избрал маршрут через Ростов Великий, чтобы сопровождавший его в поездке младший сын Джон, выпускник Гарварда, насладился звучанием знаменитых ростовских колоколов.

Крейн был известен в международных политических кругах своей щедрой материальной поддержкой Белого движения. Есть даже сведения, что при его участии разрабатывался план спасения Царской Семьи, членов которой он лично хорошо знал (в Зимнем дворце было установлено крейновское сантехническое оборудование!) и был неоднократно награждаем Императором Николаем II именными ценными подарками в благодарность за организацию и содержание хора мальчиков при Свято-Николаевском соборе в Нью-Йорке.

Не единожды в годы атеистических гонений он помогал деньгами и продуктами представителям Русской Православной Церкви, включая Святейшего Патриарха Тихона, с которым тесно общался еще во времена его служения в Нью-Йорке епископом Алеутским и Аляскинским и которого неизменно величал «лучшим из русских». Для него пришедшие к власти большевики, нарушившие союзнические обязательства России в первую мировую войну и заключившие с Германией сепаратный мир, а кроме того (тут примешивался личный аспект) национализировавшие принадлежавшие ему на территории страны предприятия, были персональными врагами. Поэтому неудивительно, что по возращении в США граница Советской России для него захлопнулась надолго, но не навсегда (он снова приедет в СССР только в середине 1930-х годов).

В 1928 году Чарльз Крейн отправляет в Москву своего порученца — византолога и арт-дилера Томаса Виттемора[1], не единожды выполнявшего для него различные деликатные миссии, с заданием: «добыть колокола Новгорода или Ярославля» . Изысканно-обходительному, вхожему в салоны высшей знати едва ли не в каждом уголке мира, Виттемору удалось наладить неплохие контакты в советских бюрократических, научных, музейных и торговых сферах. Но, вернувшись в Америку, он вынужден был огорчить своего покровителя известием, что заказ на «новгородские или ярославские колокола» выполнить не удастся: практически все они разбиты и уничтожены в процессе большевистской борьбы с «очагами мракобесия»[2].

Видимо, в одну из следующих своих поездок (официально — под предлогом сбора материалов для лекций в Нью-Йоркском университете по культуре и искусству Византии, Древней и Средневековой Руси и Средней Азии) зачастивший в страну Советов Виттемор познакомился с талантливейшим звонарем Москвы Константином Сараджевым, игравшим свои «колокольные симфонии» при огромном стечении народа (в основном столичной интеллигенции) на звоннице храма Святого Марона-Пустынника на Якиманке. Тогда же чиновники от пролеткульта обратили взор американского профессора на колокольню Симеона Столпника закрывавшейся Даниловской обители и намекнули на возможность приобретения одного из последних сохранившихся целиком в Москве колокольных ансамблей.

Первое упоминание о намечающейся сделке с покупкой Чарльзом Р. Крейном Даниловских колоколов для alma mater его сыновей — Ричарда и Джона — появляется в официальной переписке сотрудников Гарвардского университета в самом конце 1929 года. Именно тогда преподаватель факультета музыки Арчибальд Т. Дэвисон[3] направил на имя президента Гарварда Э. Лоуренса Лоуэлла письмо, в котором сетовал на неназванных адресатов, проигнорировших его просьбу поделиться сведениями о русских колоколах:

«Я не получил известий ни от одного из тех, кому я писал относительно русских колоколов. Полагаю, эти господа отсутствуют в связи с отпуском. Потерпев неудачу в попытке добыть хоть какую-нибудь определенную информацию, я склоняюсь к тому, чтобы принять колокола, поскольку их использование в любом случае обусловлено обстоятельствами и местоположением. Как только я получу какие бы то ни было разъяснения на поставленные мною вопросы, я перешлю их Вам»[4].

Но уже меньше чем через неделю приходит отклик от главного дирижера знаменитого Бостонского симфонического оркестра Сержа Кусевицкого[5] на его личном бланке:

«Отвечая на Ваши вопросы, — сообщал выдающийся музыкант профессору Дэвисону, — я не могу утверждать, что русские колокола равны по качеству колоколам Англии или Бельгии, поскольку звучание тех и других различно ([у русских] более глубокий и более богатый звук), кроме того, на церковных колоколах в России никогда не исполнялись мелодии.

Размер русских колоколов не идет ни в какое сравнение с колоколами других стран. Возможно, Вы слышали об историческом колоколе в Москве, который весит 32 тонны. Конечно, в настоящее время и даже, пожалуй, перед войной, колокола такой огромной величины уже не делаются в России, но они все еще существуют, большевики не могли уничтожить их все.

К вышесказанному могу добавить, — и тут в словах эмигранта С. Кусевицкого проскальзывают ностальгические нотки, — что нигде более звон церковных колоколов не производит такого сильного и мистического впечатления, как в России, возможно, как раз благодаря отсутствию мелодизма и глубокому торжественному звучанию…»[6].